“Одно из бытующих ложных представлений — родители ребёнка с нарушениями и специалисты счастливы обнаружить любое улучшение. Если родители, проделав мучительный путь, пришли к заключению об ограниченных надеждах для их ребёнка, приняли решение и выстроили соответствующие планы, узнать хорошие новости им может быть так же тяжело, как когда-то — плохие. Специалист, выдавший неутешительный прогноз или занимающийся с ребёнком на основании такого прогноза, тоже может постараться «не заметить» внезапно открывшиеся способности — вместо того что-бы признать ошибку.
Похоже, способность к коммуникации на неожиданном уровне вызывает особенно сильное огорчение, поскольку неизбежно требует немедленной перестройки взаимоотношений. Ваш ребенок, пациент, ученик оказывается не тем человеком, которого вы знали. Требования, шутки, критика, вопросы, вдруг начинающие исходить от него, — всё это пугает. Подумайте о разнице между обычным подростком и тем, который не может попросить денег, пользоваться телефоном, возражать, сквернословить, наконец. Далеко не всякий родитель обрадуется приближению к норме, ведь теперь придётся иначе взаимодействовать с ребёнком, принимать во внимание желания, считаться с его мнением.” Розмари Кроссли «Безмолвные»
Когда я впервые прочитала эту фразу, я была крайне удивлена и, честно, сомневалась в возможность такого финала многолетней многотрудной коррекционной работы с ребёнком. Пока не столкнулась с такой ситуацией в собственной профессиональной практике. Эта ситуация помогла мне глубже понять происходящее и в соответствии с этим выстроить работу с родителями.
Более-менее понятно и разборчиво ребёнок начал говорить к 5,5 годам. К этому возрасту его речевые возможности возросли настолько, что, в принципе, уже не было слова, фразы, предложения, которые он не мог бы повторить за взрослым. До этого момента это был практически неговорящий ребёнок, понимать которого с трудом могли только его родители. Т.е. до того момента, как он стал понятно говорить, родители растили неговорящего ребёнка: весь быт, уклад их жизни, привычки, способы коммуникации, взаимодействия, их поведение были заточены под неговорящего ребёнка. Всё это происходило совершенно безсознательно, и позволяло им как-то справляться с ситуацией, в которой все они оказались. К примеру, присутствуя на моих занятиях с ребёнком, родители всегда пытались переводить мне его слова на понятный для меня язык или отвечать за него, если подозревали, что он не знает ответа, если ребёнок без предупреждения выбегал из комнаты, они бежали за ним со словами “он, наверное, захотел в туалет”, он не здоровался и не прощался, хотя уже на тот момент мог, но не привык, и родители не настаивали… Мелочи, из которых складывается картина неадекватной социальной ситуации развития ребёнка, способного говорить.
Я не могу сказать, что они не счастливы видеть изменения, происходящие в ребёнке, но внутреннее бессознательное сопротивление необходимости изменения ВСЕГО УКЛАДА ИХ ЖИЗНИ сейчас, после многолетнего изматывающего марафона, когда, кажется наконец-то, появилась возможность расслабиться и отдохнуть, заставляет их поддерживать старые привычные способы коммуникации, взаимодействия с ребёнком, тем самым запуская его по кругу вторичной инвалидизации.
Отсутствие сил у родителя, воспитывающего ребёнка с нарушениями в развитии – это большая проблема. Всегда. Но в момент позитивных изменений в развитии ребёнка особенно. Они не менее ребёнка нуждаются в поддержке и руководящем контроле, потому что они совершенно искренне не знают, КАК жить с говорящим ребёнком.
Понимание этого предостерегает специалиста от, не дай Бог, осуждения и обвинения родителя в эти моменты. Поддержка и руководящий контроль – вот то, в чём крайне нуждается родитель.
Здоровья, мира и благополучия Вам и Вашим детям.
